Обрети, крыло, силу. PDF Печать E-mail

 


                                                                        В. Евдокимов


                                                                 ОБРЕТИ, КРЫЛО, СИЛУ


                                                                         Серый лебедь


    Южное солнце по-летнему припекало, несмотря на то, что начался октябрь. И празднично одетые отдыхающие старались укрыться в тени ботанического парка. Здесь было прохладно и по-домашнему уютно. На ярко-зелёных полянах, среди стройных пальм и кипарисов, важно расхаживали синекрылые павлины, а на искусственных озерках плавали утки, лебеди и пеликаны.
     Внимание большинства привлекали лебеди. Особенно трогало и подкупало всех то, что они брали хлеб прямо с руки. Охотнее других это делал молодой, еще серый лебедь. Он безбоязненно подплывал к людям совсем близко, протягивал свою длинную шею, спокойно брал пищу, медленно поворачивался и, плавно отталкиваясь лапами, отплывал. Казалось. он гордился своим бесстрашием.
     Мне, жителю Камчатки, редко приходилось видеть лебедей в неволе, тем более таких, совсем утративших страх перед людьми. Чаще я видел других лебедей, тех, которые держатся на почтительном расстоянии от человека, любят широкие плесы рек или большие открытые озера. Лишь изредка удавалось подойти к ним близко. И это всегда вызывало большую радость. Тогда я прятался за каким-нибудь укрытием и любовался ими. Лебеди, сначала настороженные успокаивались, начинали кормиться или взбирались на кромку льда отдохнуть. Но что бы они, ни делали, один среди них всегда был настороже и вовремя подавал сигнал опасности
    Среди этих лебедей, плавающих в окруженном людьми водоеме, ни один не исполнял обязанности сторожа. Они давно забыли об опасности, о необходимости менять место жительства в зависимости от времени года. И разучились летать! Вся их жизнь замкнулась в узком кругу уготовленного людьми озерка. А как красивы лебеди в полете!
   Под приветливым черноморским солнцем мне стало неуютно. Серый лебедь, снизошедший до попрошайничества показался некрасивым и жалким. Захотелось поскорее вернуться домой, на север Камчатки, послушать трогательную осеннюю песню улетающих лебедей и проститься с ними до будущей весны.


                                                                                 Антошка


   Осенний день - мрачный и неприветливый. По гулкой промерзшей земле змеится колючая поземка. И вдруг из этой мутной круговерти нет-нет, да и прорвется, как рыдание полный тоски крик: то ли просьба о ночлеге, то ли тягостное прощание с чем-то до боли родным.
— А может, это Антошка? — Эта мысль обжигает меня, пробуждая воспоминание.
...Он лежал тогда на холодной заснеженной земле, беспомощный и неподвижный, неуклюже подвернув крылья, раскинув лапы. Ветер заламывал мокрые перья, на спине причиняя боль, но повернуться против ветра он не мог. Силы покинули его еще до того, как он упал на землю. Я подобрал попавшего в беду молодого лебедя, отогрел его, накормил.
    Через недельку мой Антошка ожил. Но отпускать его было поздно. Река замерзла, море покрылось густой шугой. Я побоялся, что не дотянет Антошка до зимовья, и соорудил ему просторную клетку. Долгая северная зима крепко сдружила нас. Когда я приходил с работы, он радостно приветствовал меня, поднимал крылья и негромко покрикивал.
    К весне, как только потеплело, я обтянул сеткой свои небольшой дворик, и Антошка переселился на новое место жительства. Его, казалось, не тяготили ни одиночество, ни неволя. Он важно разгуливал по вольеру, часами чистил и аккуратно укладывал каждое свое перышко.
   Но весна приближалась, а как-то, собираясь уходить, я - заметил что Антошка волнуется, поднял свою красивую голову и тоскливо смотрит в весеннюю синеву неба. — Антошка,—позвал я.
    Но он, словно забыв свою кличку, так и остался в прежнем положении. - О, брат, да с тобой совсем худо. А что будет, когда они полетят над твоей клеткой?

    И это вскоре случилось. Услышав крик лебедей, Антошка забеспокоился, прислушался и замер. Когда же крик повторился, он вскинул голову и тут же ответил. И такой неизбывной тоской повеяло от его зова, что мне стало не по себе. Нельзя было без содрогания видеть, каким неодолимым желанием к свободе, к полету светилось все его существо.
    Я сорвал сеть. Антошка расправил свои могучие крылья, оттолкнулся сильными лапами и взлетел. Радость полета захватила его. Он торопливо рвался вперед, за улетающей стаей. Но стая спокойно уходила все дальше и дальше. АНтошка заметался из стороны в сторону и, наконец поняв, что не догонит, вернулся.
    Эта неудача так сильно подействовала на него, что до самого вечера он сидел понурый, съежившийся, будто побитый. Я поставил ему свежий корм и воду, но он не подходил, на кличку не реагировал, и я не стал его больше тревожить. А утром Антошки уже не было. Когда он улетел, я не видел. Но опустевшая кормушка говорила о том, что он готовился к полету. В снежной сумятице я так и не увидел птицу. И трудно сказать одна она была или в стае. Но верится, что это был Антошка, не забывший место, где он обрел свою вторую жизнь.


                                                                             Зимовщик


    Март на севере Камчатки по ночам еще трещит тридцатиградусными морозами, а днем иногда порадует теплым солнышком, уронит с крыш скупую первую капель, растревожит душу рыбака. И хотя знаешь, что рыба еще не клюет, отправишься куда-нибудь подальше в верховье реки попытать счастье.
    В тот памятный день я долго бродил от одной полыньи к другой на речке Белой. Солнце хорошо пригревало, томила жажда. Я уже облюбовал место для костра и собирался кипятить чай, как вдруг услышал крик лебедя. Птица была где- то близко. Я пошел к полынье, одолеваемый желанием побыстрее узнать, действительно ли это кричал лебедь. Он выплыл на открытую воду недалеко от меня из-за высокой льдины. Но лебеди здесь не зимуют: слишком суров климат. А перелетные появляются только в конце апреля. Почему все-таки он здесь? Почему не улетает эта осторожная птица? Почему одна? Я мучительно искал ответа, а лебедь тем временем, пугливо оглядываясь, медленно плыл против течения, но не собирался взлетать, хотя расстояние между нами быстро сокращалось. Он забеспокоился лишь тогда когда я был уже у самой воды, рванулся вперед, тяжело взмахнул крыльями. 
   Я замер, изумленный: его левое крыло, видимо раненное еще осенью, срослось неровно. Теперь он часто и неуклюже махал им, чтобы удержать в равновесии свое огромное тело.
   Какой же трудной была для него эта зима! Я вспомнил, какие жгучие морозы, и надоедливые метели торопливо сменяли друг друга, не уступая ни одного дня для оттепели. Как он выстоял перед всеми испытаниями сурового края? Чем прокормился на этой быстрой и бесплодной реке?
    Не раз, наверное, под вой метелей грезились ему привольные плесы рек, на которых он зимовал раньше, кормовые протоки, защищенные от ветров густыми зарослями тальника, перелеты зимующих уток. Как недоставало всего этого здесь!
    Лебедь опустился на другой стороне полыньи. Ниже по течению река еще стояла, а в верховье он лететь не хотел. Он чувствовал приближение весны и жил ожиданием. Оно согревало его и давало силы всю зиму.
   Через неделю я встретил зимовщика на новой полынье ближе к устью. Тоска одиночества гнала его к югу навстречу где-то летящей сейчас на север стае, из которой вырвал его жестокий выстрел.

                                                                  Подранок


    Осень безвозвратно уходила. А те заветные озера, на которых мы с товарищем провели все воскресные дни сентября, так призывно манили к себе, что до боли в душе хотелось хотя бы еще раз побывать там. И вот мы опять в лодке. Невидимый ледок позванивает у борта. На высокой ноте ведет свою веселую песню мотор. Прижавшись к нему, я любуюсь притихшей в ожидании неотвратимо надвигающейся зимы рекой. Вдруг мой напарник подает сигнал остановки и показывает рукой на берег. Сбрасываю газ, поворачиваю наше послушное суденышко.
   — Лебедь! — кричит он сквозь шум затихающего мотора.
    Белый красавец плывет вдоль берега, по течению. Мы подходим все ближе и ближе. Но он не поднимается на крыло, а, тревожно вскрикивая, торопливо уплывает.
    - Раненый,— догадываюсь я и выключаю мотор.
   Лебедь плывет вдоль большой песчаной косы, ярко выделяясь на сером фоне. Его гортанные крики, рвущие устоявшуюся тишину, глубоко западают в душу. Я слышу в них тоску одиночества, страх перед наступающей зимой, обреченность на верную гибель. С болью думаю о том, что нашлась же в нашем суровом краю жестокая рука, поднявшая ружье на это великолепное создание природы, не дрогнула, не отвела стволов в последнее мгновение. Свинец настиг птицу и прервал ее полет. Но, видимо, она не рухнула камнем. Преодолевая жгучую боль в перебитом крыле, долго держалась в воздухе, дотянула до воды, спряталась и выжила.
   Сейчас крылья лебедя лежали ровно, издали трудно было определить, какое из них ранено, но он не взмахивал ими, боясь потревожить. Обостренный наступившими холодами инстинкт заставлял его двигаться к югу. И он плыл все дальше и дальше. Путь его теперь лежал только по реке. Но морозы скоро скуют на ней ледяные мосты. Успеет ли он добраться до моря, как минует все встречи с людьми, где спрячется от зверей, найдет ли чем прокормиться?
   Быстрокрылой птицей пролетела двухнедельная северная осень. Круче стали заморозки. На тихих заводях и протоках прочно лег лед, по реке густо пошла шуга. Встречаясь с товарищем, мы часто вспоминали о подранке.
   — Выживет ли? — задавали друг другу вопрос и не находили ответа. И трудно было его найти. До моря лебедю предстояло преодолеть более сотни километров.
    Как-то солнечным субботним утром, закинув за плечи рюкзаки с набором удочек, мы отправились порыбачить. Вышли на берег реки и увидели лебедя. Остановились, не веря, явь это или сон. А потом, движимые желанием скорее убедиться в том, что это наш старый знакомый, пошли к нему. Но на этот раз подранок не разрешил нам приблизиться. Тяжело взмахнув крыльями, он стал отрываться от воды.
    Трудно сказать, летал ли лебедь до этого случая, после постигшего его несчастья, но хорошо было заметно, как, припадая на одно крыло, он тяжело набирал высоту. Мы рванулись вперед: хотелось помочь ему, как попавшему в беду товарищу. Наконец, его ослабевшие за время болезни крылья обрели полную силу, словно наше желание передалось птице. Почувствовав под собой упругие струи воздуха, он вытянул длинную шею, выровнял тело, прижал к нему большие черные лапы и устремился вперед, к Охотскому морю, на юг Камчатки, куда улетели зимовать его братья. Мы долго следили за ним, пока он не потерялся в выцветшей синеве неба.


                                                                              Поединок


    Гусиный перелет еще не начался, но сезон уже был открыт, и мы, гонимые охотничьим азартом, терпеливо ждали самых первых. Помню, попросился тогда с нами молодой охотник по имени Николай.
   ...Яркое весеннее солнце слепило, и я увидел их в тот момент, когда одна из птиц оторвалась от стаи и стала стремительно падать. Беспомощно кувыркаясь, она сверкнула на солнце слепящей белизной оперенья.
   — Это же лебедь,— больно отозвалось в сердце,— что он делает, с чего начинает, щенок!
    Рассерженный, я побежал к Колькиному скрадку. А он в это время, проваливаясь и падая, черпая в сапоги крупчатый колючий снег, торопился туда, где упал сраженный его выстрелом лебедь.
   Пробив при падении наст, птица глубоко провалилась в снег. Голова неудобно вывернулась и торчала черным клювом над ямой, острая кромка врезалась в шею, придавленную к ней туловищем, затрудняла дыхание. Стараясь вырвать¬ся из западни, лебедь дергался всем телом, но твердый наст не пускал его.
   Колька бегал неподалеку. Проваливался, падал, вытряхи¬вая из сапог снег. Растрепанные волосы выбились из-под шапки, по разгоряченному лицу струился пот. 
    Наконец он увидел лебедя, радостно бросился к нему по сугробу, но, не добежав двух шагов, провалился по пояс. Сапоги глубоко ушли в снег, под ними хлюпнула и полилась через голенища обжигающая ледяная вода. Колька рванулся, пытаясь выскочить на сугроб, но мокрый снег, как болото, держал мертвой хваткой. Тогда он решил сначала взять птицу пока она не убежала. Пробил перед собой наст, навалился грУДЬЮ, протянул руку, но не достал. Под руку подвернулась палка. Он зацепил ею за крыло и стал подтягивать. Почувствовав помощь, лебедь рванулся изо всех сил, корка надломилась, освободив крылья. Но теперь сучковатая палка держала его и тянула к человеку. Лебедь взъерошился, зашипел, рванулся и, теряя окровавленные перья, отломил сучок.
    Колька испугался, отпрянул назад, пытаясь выбраться из ямы, но наст под руками обрушился. Это беспомощное барахтанье показалось лебедю опасным, он принял его за подготовку к нападению и бросился на Кольку. Он сразу ударил его окровавленным крылом по голове, схватил клювом шапку, сорвал ее и снова ударил крыльями. Потом вцепился в растрепанные волосы, рванул, замотал головой, словно хотел освободиться от вырванных волос, и снова стал неистово бить крыльями и клевать.
    Колька заорал, замахал руками, а лебедь, гневно сверкая глазами и шипя, кидался на него, больно бил по рукам, клевал в голову. Колька осел в снегу, барахтался, до боли выворачивая ноги, но выбраться, не мог. Тогда он, отбиваясь от наседавшей птицы, попытался снять сапоги, а точнее — высвободить из них ноги, и когда это ему удалось, он резко перевернулся на живот и выкарабкался из ямы, поцарапав красные замерзшие ноги о колючий наст. Лебедь преследовал
его, не давая подняться.
    Я был на стороне раненой птицы. Не лебедь напал первым. Он мстил за вероломное нападение, за прерванный полет к старому гнезду.
    От нестерпимой боли Колька взвыл, обхватил голову руками и покатился по снегу. Мне стало жаль его. Я подошел. Лебедь отскочил в сторону, посмотрел на Кольку, потом на меня своими умными глазами и гордо удалился, показывая всем своим видом, что он победил в этом поединке.
    А Колька, босой, без шапки, с растрепанными волосами, лежал на снегу вниз лицом и навзрыд плакал. У меня пропало всякое желание звать кого-либо в свидетели. Я достал Колькины сапоги, отжал его мокрые портянки и посоветовал идти домой. Он послушно обулся, подобрал шапку и ружье и пошел лодке, избитый, съежившийся, побежденный.


                                                                                 Доверие


    Есть неподалеку от устья Оклана, шумной камчатской реки, небольшая родниковая проточка. Вода в ней прозрачна и чиста, словно живая. Но не только это удивительно. Никакие сильные морозы не могут осилить её. Единственный плес, отгороженный от буйных ветров с одной стороны лесистым островом, а с другой - высокими тополями, всегда гостеприимно распахнут для самой первой перелетной птицы. Довелось мне как-то побывать в этом чудесном уголке природы ранней, по нашим местам, весной, в конце апреля. Дни выдались солнечные и такие тихие, что мы с каюром-коряком обходились без палатки.
    После первой, неповторимо вкусной ухи из окланских хариусов я разбросил на сухом песочке кукуль и, прикрыв лицо от жгучего весеннего солнца, задремал. Разбудил меня какой-то шум. В первое мгновение я подумал, что начался
ветер, но открыв глаза, увидел прямо перед собой, на высоте не более пятнадцати метров, четырех белоснежных лебедей. Распахнутые крылья, они планировали на посадку.
    Много раз доводилось мне видеть этих красивых птиц и в полете, и на воде, но как сейчас - я их видел впервые. Я лежал на спине, и на фоне ярко-синего неба они казались белыми парусниками в призрачной, сказочной дали.
    Они не могли не заметить меня, да и рядом, на снегу заслышав лебедей, беспокойно суетилась собачья упряжка, но опустились на плес неподалеку. Не испугались лебеди и растопленного нами костра, и нас, когда мы вышли на лед и долго маячили черными воронами возле своих лунок.
    Перед вечером, громко перекликнувшись друг с другом они улетели. 
   —- Отдохнули — и в путь,— сказал я им вслед. Но в сумерках лебеди вернулись на ночевку. Не покинули они понравившегося плеса и на следующий день.
    Два солнечных весенних дня совсем нас сдружили. И от этой нечаянной дружбы на душе было светло и спокойно и хотелось подойти к плавающим лебедям, дотронуться до них.
 

.
 
Rambler's Top100