С днём рождения, "Ударник" PDF Печать E-mail

Мне довелось работать в районной газете «Ударник» в два разных периода. Первый раз в шестидесятые годы, а затем с конца семидесятых до начала девяностых. В общей сложности почти шестнадцать лет. Эти годы были и школой журналистики, и школой жизни. Случалось всякое. И в должности не хотели утверждать на бюро райкома партии за резкий фельетон и строптивый характер, и за ту же самую критику ставили на более высокую должность: хлебни-ка, мол, сам этой каши, посмотрим, как у тебя получится.
Слава Богу, получалось. Уезжал в другой район на повышение, а через десять лет вернулся, и меня охотно взяли снова. Думается, что этот факт сам говорит за себя.
И сейчас, когда приближается семьдесят пятый день рождения этой газеты, многое воскрешает память. И чаще такое, чему тогда, в вечной спешке, беспрерывной газетной текучке, не придавалось особого значения.


СПАСИБО ЛУЖЕ


Журналистика — творческая работа. Случаюсь слышать: чего вам, сидите да пишите. Да, конечно. Но чтобы сесть за стол и начать писать, надо собрать материал. А вот это — дело и сложное, и рискованное. На каких видах транспорта только я ни поездил, добираясь в дальние сёла, на рыбацкие станы, в оленеводческие звенья, стоянки геологов, летние пастбища скота, места заготовки кормов. На собачьих и оленьих упряжках, верхом на лошадях, на тракторах, вездеходах, машинах, катерах, баржах, вертолётах, самолётах. И во все времена года, в слякоть и распутицу, в дожди и морозы. И как здесь без риска? Он был всегда. Просто этому не придавалось внимания. Обошлось — и хорошо.
Помнится такой факт. В Октябрьском портпункте вытаскивали на берег баржу, Я подошел к начальнику договориться о беседе. Он назначил время. Но встреча наша не состоялась. Через минуту после моего ухода здесь случилась беда. Оторвался крепёж, пострадали люди, в том числе и начальник. Меня от этого сберегла единственная минута.
В другой раз, и опять же при поездке в Октябрьский, едва не случилась авария на дороге. В нашу «Ниву» могла врезаться большегрузная машина. Тут уже счет шел на секунды. Спасло мгновение. Вот и вспоминается невольно. Свистят они, как пули у виска.
А причем здесь лужа, за что ей благодарность? Простите, внимательный читатель, увлёкся. А кого не отвлекут такие воспоминания?! Но, как видите, даже здесь подстерегает опасность. Вот такая она — журналистская работа! Как ходьба по канату. Ни чуточки в сторону. А лужа всё-таки имела место быть. Встреча с ней случилась, когда я возвращался из командировки из Озерновского, и АН-2 пошел на посадку, на полосу, что находилась вблизи Усть-Большерецка, за Амчагачей, сразу, без захода. Насколько мне известно, такая посадка является нарушением правил. И оно, это нарушение, едва не привело к трагедии. Приземлились мы где-то на середине полосы, оставив позади пробег для торможения. Какой-то десяток метров отделял нас от дороги, вставшей перед нами преградой, а самолёт ещё не думал останавливаться. Вот тут-то и помогла лужа, покрытая окрепшим ледком. Был уже конец октября, и ночью крепко подморозило. Лёд под тяжестью АН-2 начал ломаться, и резвость его быстро была укрощена. Ломать лед на лужах ему, видимо, ещё не приходилось.
А спасибо луже за то, что оказалась в нужном месте и ко времени.


РЕПОРТАЖ С ПЕСКОМ В КАРМАНАХ


Задание показалось па редкость лёгким. Всего-то надо было доехать до места, где море размывало дорогу на посёлок Октябрьский, сделать снимки и материал. Мы с фотокорреспондентом Борисом Антиповым прыгнули в машину и помчались.
Море буйствовало, перекатывая тяжелые валы и с громовым грохотом бросая их на берег. Грязно-желтая пена кипела с шипением, словно поджаривалась на горячей сковородке, мешалась со снегом, расползаясь по берегу. А надо было сделать материал, в котором показать читателю картинку всего происходящего, значит, ярко, красочно, убедительно. Для этого самому требовалось увидеть, разглядеть, как вершится этот глубинный процесс поедания морем берега, самой дороги.
Кстати, сейчас уже давно нет того участка, о котором идёт речь. Вместо него насыпан объезд.
И мы лезем к самому краю, где море рушит гравии и песок, ненасытно проглатывая кусок за куском, прёт напролом через трассу, а потом стекает потерявшими силу струями на лёд реки. Тут уж не до того, что хлюпает в ботинках, потерплю каких-то полчаса. Но, как говорится, с морем шутить — что над пропастью ходить. Подстерёг меня девятый вал и накрыл по самую макушку. Не знаю, как я ещё устоял на ногах и не скатился с волной под обрыв, оттуда назад хода не было.
Домой возвращались мы на приличной скорости: холодна соленая водичка. Надо было скоренько переодеться, повытряхивать песок из обуви и карманов, отогреться и готовить материал в номер.
И репортаж, помнится, получился. Он был правдивым, достоверным, как говорится, из первых уст. Мне ничего не надо было выдумывать, я всё увидел своими глазами, промерял, хлюпая по снежной каше, шагами тот участок, что алчно пожирало море, и испытал все прелести объятий крутой морской волны.


БЕГОМ ЗА САМОЛЁТОМ


Собрался я как-то в командировку в посёлок Озерновский. На моё счастье и ждать долго не пришлось, в тот же день шустрый АН-2 унёс меня к месту назначения. Ясное дело, журналиста, как валка, ноги кормят. Неделя пролетела, будто один день. Беготня, встречи, беседы. И вот забит блокнот, пора возвращаться. А погода дурит. Косматые седые тучи стерегут небо, и ветер злобствует, завывает голодным волком. Ждём, томимся в аэропорту, слоняясь из угла в угол, течёт, бесследно исчезая, время. И на душе муторно, Казалось бы, всё сделано, чего ещё надо. Жди, как все, не трепыхайся. А мне не терпится. Вот такой жадный был до работы. И побежал всё-таки в колхоз, в партком, чего-нибудь ещё разведать про запас. Беседуем с секретарем, и тут, как гром с ясного неба, самолёт.
Выпорхнул я на улицу, за мной следом и секретарь парткома В. Л. Литвяк. Самолёт уже покачивает крылышками над полосой, приземляется.
— Ну, лети, сокол, — подбадривает меня Виктор Леонидович, посеяв надежду, — может, и успеешь, пока выгружается.
И я помчался. А ветер, будто с цепи сорвался, плотной стеной встаёт на пути, позёмка со злобным шипением вьётся под ногами. Пилоты не глушат двигатель, пассажиры шустро ныряют в тёмное чрево самолёта, вот и последний,
— Всё, приехали! — замирает моё сердце.
А ноги несут меня. Самолёт выруливает на взлёт, прибавляет газу, а я бегу, гонюсь за ним, как сумасшедший.
Но что это?! Не улетает моя жар-птица. Словно ветер держит её, не дает подняться. А у меня уже и сил нет, чтобы одолеть последние метры. В дверной проём самолёта я падаю прямо грудью, и пассажиры втаскивают меня волоком. Подножки-то уже нет. Наверное, кто-то из пилотов, убирая её, и заметил меня бегущего, а может, диспетчер попросила подождать.
Дверь тут же захлопнулась, самолёт мелко затрясся, подпрыгнул и поплыл, легко покачиваясь, А может, это меня сладко убаюкивало сознание того, что всё-таки успел.
Не узнал я тогда, кто проявил такую заботу обо мне. Но как бы, ни было, всегда с благодарностью вспоминаю и тех пилотов, и тех работников аэропорта.
Одержимыми, неуёмными были мы, любили своё дело и отдавали ему все силы, весь жар души. Может быть, за эту плещущую через край любовь и к нам относились с уважением. И даже в час, когда взлетали на пределе возможного, не оставили. Такое разве забудешь!
 

.
 
Rambler's Top100