Сон PDF Печать E-mail

Еще сумеречно, почти темно, и звезды не успели погаснуть, мигают в чуть посветлевшем небе. Поеживаясь то ли от холода, то ли от страха. Валька берет санки и привязывает к ним длинный шест с укрепленным на нем мариком. Из дома выходит его мать, гремя пустыми ведрами на коромысле.
— Ну, что, рыбачок, собрался?
— Собрался, пойдем быстрее.
— Да успеешь ещё, сынок, в такую рань поднялись.
Зима уже порядком забросала село снегом. Тропинка похожа на узкую траншею, тяжелые не по размеру ботинки задевают за её высокие края. Валька спотыкается и падает.
— Вот набуровило, — думает он, — в лесу по колено брести придется.
И действительно, на речку нет следа, после минувшей пурги ещё никто не ходил. Он бредёт по целине, и это ещё больше путает мальчишку. Но идти надо: рыбой они кормятся, рыбой живут. Сейчас он идет ловить кижуча, уже побитого, старого, годного лишь на корм собакам. Валькина мать, Анна Березина, продает его проезжающим через Апачу каюрам, кое-как собирая тем самым на то, чтобы выкупить паёк.
Сколько Валька себя помнит — всегда на рыбалке. Ему некогда поспать, поднимается с петухами — и на речку. Летом, осенью, зимой — у него одна забота. Отец на фронте, он в семье — главный кормилец. Из-за этой рыбалки прошлой осенью чуть было в лапы медведю не угодил. Вышел из дому на зорьке, туман, зябко, роса жалит босые ноги, ещё и оглядеться не успел со сна, а тут навстречу медведь. Поначалу Вальке показалось, что это лошадь. А когда ближе подошел, разглядел, оказалось, что и отступать уже некуда. Хорошо, рядом сруб недостроенного дома оказался. Прямо на счастье. Метнулся он туда, как напуганная собаками кошка, взлетел аж на стропила, вцепился руками и ногами, сидит ни жив ни мертв. А медведь вокруг сруба ходит, посматривает на него, да тянет носом воздух, принюхивается. Только когда понял Валька, что он не достанет его, стал звать на помощь. Внизу, под горой, камчадалы-охотники жили, сообразили в чем дело, за ружья да наверх. И уложили медведя. Слез Валька, дрожь колотит его, как листок на ветру. А старый охотник успокаивает: «Теперь, сынок, бояться нечего, готов зверюга, отгулял своё. Вот разделаем, приходи, мясом угостим, жиру дадим».
Сейчас медведи спят в берлогах, вроде бояться некого, а Вальке все равно жутко. Снег с дерева упадет — напугает, ворона каркнет — и то вздрогнуть заставит. Так и идет он, как заяц, навострив уши.
Река встречает его холодной туманной завесой. Вода от этого в ней черна и тоже страх наводит, хотя не первый раз он приходит так же рано, как сегодня. Повзрослев, Валька с усмешкой будет вспоминать об этом, а сейчас, чутко вслушиваясь в каждый звук и шорох, в каждый всплеск на реке, отвязывает марик, настраивает его и идет к берегу. На перекате всплёскивается рыба. Тихонько подкравшись, рыбак заводит длинный шест с течения, прицеливается и бьёт. Крупный кижуч взмётывается из воды, показав свой яркий бордовый наряд, и снова ныряет в стремнину. Но марик крепко держит его. Валька, упираясь, тащит кижуча к берегу. Нос у рыбины загнут, как у крупной хищной птицы, топорщатся темные плавники, пружинисто изгибается тело, разбрасывая по снегу рубиновые капли крови.
Протока полна рыбы. Она плещется на отмелях, гуляет в глубине. разгоняя волну. Валька старается подойти к той, что ближе к берегу: в ботинках в воду не забредёшь.
— Сапоги бы непромокаемые или торбаса — бродни из бычьей кожи, — мечтает мальчишка, — в два счета наколол бы кижучей.
Некому сшить сейчас такие торбаса. Вот когда отец был дома, он выделывал кожи, а Валька помогал ему, мял их деревянной мялкой. Тяжёлая это работа. Едва управлялся он с тяжеленным рубчатым рычагом. Но сейчас он с радостью взялся бы за неё снова, только бы отец вернулся.
Не каждый раз удается попасть точно, и тогда рыбак ругает себя за промах.
— Мазила. — отпускает он «комплимент» в свой адрес, глядя, как напуганная рыба бросается вниз по течению. Иной раз такой переполох идет на пользу. Какая-нибудь рыбина выбрасывается на меляк, и остается только успеть добежать и забрать её.
— Повезло, — считает в таком случае Валька, радостный и довольный.
Но такие случаи — большая редкость. Мальчишка знает, что только точный глаз да верная рука его помощники, что после каждого промаха, да и удачи тоже, надо снова начинать охоту, быть осторожным и терпеливым.
Наконец, санки загружены, пора в обратный путь. Теперь он будет ещё труднее. А ему надо торопиться, чтобы успеть в школу. Старая, латаная-перелатаная шубенка на нём обледенела, намокшие рукавицы смерзлись, но Вальке жарко. Тяжелые санки врезаются в снег, нагребают перед собой сугроб, приходится останавливаться, перетаскивать их. Но мальчишка знает, что никто не поможет, и упрямо тащит свой нелегкий возок. Смахнет пот с лица шапкой — и дальше.
Но вот и село. Остается подняться на горку, а там и до дома рукой подать. Тихо, безветренно, морозно. Над крышами приземистых сельских домов стоят столбы дыма.

— А я уже заждалась, да и еда стынет, — встречает Вальку мать, — картошки с рыбой натолкла, комбижиру положила. Последний, до нового пайка в этот раз не дотянули, но как-нибудь перебьёмся, кусочек сала медвежьего ещё есть.
Толченка, подрумяненная как подовый хлеб, разжигает аппетит. Валька быстро сбрасывает одежду и садится за стол. Он голоден, как волк. Такой поход и в хорошее время заставил бы проголодаться, а они сейчас постоянно недоедают, да и пища такая, что только поел и тут же опять хочется. Мать, молча, смотрит, как он торопливо ест, как измотали его эти частые рыбалки, и слезы наворачиваются на глаза.
А мне сегодня какой-то странный сон приснился, — начинает рассказывать он, немного утолив голод, — будто Малютку зарезали. Черная кровь хлещет струёй из горла и всё в мою сторону. Я стараюсь отодвинуться, отойти, а струя всё на меня норовит угодить.
С трудом дается Вальке каждое слово. Он так отчетливо видел всё происходящее во сне, что начинает думать, не случилось ли это на самом деле. Но не хочет верить, такого не должно быть, ему жалко эту маленькую красивую серую лошадку. Её любят все сельские мальчишки. Конюх Будан балует их порой, катает на Малютке. Усадит сразу двоих на мягкую холку и пустит лошадь по кругу на длинной веревке. А недавно разрешил Вальке по-настоящему прокатиться. Подсадил, подал поводья уздечки и вывел Малютку из конюшни.
— Поезжай до речки, пусть чистой водички попьёт.
Как затрепетало тогда его сердечко. Радость и страх владели им одновременно.
— Вот узнают мальчишки, — с гордостью думал он, — только бы не слететь, не сбросила бы, лошадь-то молодая, необъезженная.
Но Малютка не заупрямилась, не стала взбрыкивать, как это случалось раньше, а спокойно пошла, чем ещё больше обрадовала мальчишку.
— Ой, нехороший сон, сынок, — говорит после долгого раздумья мать. Видеть во сне лошадь — ко лжи. Этого ещё нам не хватало. Но откуда, с какой стороны ей быть и за какие грехи?
— Кому и чего на меня наговаривать? — думает Валька, не видя за собой никакой вины.
А ложный слух тем временем уже расползался по селу липким сырым туманом. Не только у Березиных на исходе этой ночи дрожал красный язычок жирника, едва освещая кухню. Так же спозаранку зажгла светильник военных дней и Катерина Барабанова, живущая по соседству. Её подняло не ко времени созревшее тесто.
— Уходит, — подскочила она, учуяв пряный запах, — матушка моя, чуть было не проспала.
Приготовленная ещё с вечера и подсохшая в теплой печи растопка загорелась быстро и ярко. Отсветы пламени заиграли на темных стенах, освещая тесное жилище. Барабаниха, успокоив лезущее через край квашни тесто, успокоилась и сама, и присела на низкую скамеечку у самой топки, ожидая, когда прогорят дрова и прогреется печь.
Управившись с хлебом раньше обычного, она не стала зря жечь жирник и еще в сумерках пошла в контору колхоза, где работала уборщицей и истопником одновременно. Любовно обласканный, укутанный полотенцем каравай остался остывать на столе.
В этот ранний час вдруг проснулась и Зойка Королева. Она никак не могла понять, что разбудило её, что заставляет подняться в такую рань. Обычно она не вылезала из-под одеяла до рассвета, не могла побороть лень, не хотелось возиться с дровами, разжигать вечно дымящую печь. А тут вдруг подхватилась, словно кто подгонял, быстренько оделась, взяла топор и пошла добывать из-под снега последние поленья. Поёживаясь от холода спросонья, она почувствовала, как колючий ветерок наплывает от соседней землянки, отвернулась и стала разгребать снег. Но что-то заставило её потянуть в себя обжигающий воздух.
Хлебом, что ли, пахнет, или это с голодухи у меня?
Но запах несло, и он ощущался всё явственнее.
— Никак, Барабаниха выпечку затеяла.
Она постояла с минуту в раздумье, по-звериному принюхиваясь и прислушиваясь, бросила топор и пошла к соседке.
Дверь землянки оказалась закрытой. Воткнутая в пробой щепка говорила о том, что хозяйки нет дома. А хлебный дух, не зная запоров, рвался наружу, будто ему не хватаю места в тесной, утонувшей по самые окна в снегу хатёнке. Он щекотал ноздри, пьянил Королиху, и ее руки сами потянулись к хлипкому запору, служившему лишь символом запрета входить в дом без хозяев. И она это понимала, не нарушала раньше правил, по которым жили в селе. И вот вдруг не устояла, не смогла, не хватило сил.
В сенях было темно, как в подвале. На ощупь, передвигаясь вдоль стенки, она нашла дверь в избу. Запах горячего хлеба заставил расширить ноздри, глубоко, с наслаждением вдохнуть его. Хлеб был рядом, лежал на столе прямо перед ней, стоило только протянуть руку. И она, было потянулась к нему, но отдернула руки, будто не пряный запах, а огненный жар хлынул от него.
— Господи, помоги, — взмолилась она, чувствуя, что не сможет, не устоит, не совладает с собой.
Но молитва не возымела действия, всё в ней по-прежнему трепетало, дурман кружил голову всё сильнее. И она безвольно шагнула вперёд, нащупала хлеб, крепко схватила его трясущимися руками и, не помня себя, выбежала из хаты.
В её квартире было холодно, иней толстым слоем лежал на окнах, черная закопченная печь казалась остовом пожарища, сумеречные потёмки прятались по углам, как привидения. Хлеб быстро остыл и перестал источать дурманящий запах. Она сидела, положив его перед собой, и не знала, что делать. От того, что она пережила в эти минуты, от нахлынувших волной дум, разболелась голова.
— Отнести назад, покаяться перед соседкой, — мелькнула мысль, но что-то держало её, не позволяло оторваться от стула, и это минутное желание погасло.
— Ведь через час-другой всё всплывёт наружу, — опять подступало жгучей болью, но неодолимое оцепенение удерживало её дома. И только рассвет и лютый холод, наконец, заставили её подняться. Пошатываясь, словно разбитая жестоким недугом, она шагнула за порог. И первое, что увидела, повергло её в дрожь. По тропке к своей землянке торопливо шагала Барабаниха.
— Ну, вот и начинается, — остро кольнуло её.
С минуту она стояла в нерешительности. Но стоило только соседке скрыться в своей землянке, как Зойка ринулась следом, от её согбенного вида не осталось и следа, будто все заботы, мучившие её, стряхнула одним движением плеча.
Барабаниха, войдя в своё жилище и увидев, что хлеба нет на столе, ойкнула, словно горячая молния прошила её с головы до пят, да так и застыла в той позе, в какой захватил этот приступ боли, испуга и удивления. Зойка даже испугалась в первое мгновение, увидев её такой окаменевшей, с перекошенным ужасом лицом.
— Господи, — наконец тяжело выдохнула Катерина, - что же это делается? Воровать начали, до чего война довела, раньше об этом и слуху не было, знать не знали.
Дожили, — живо поддакнула ей воспрянувшая духом Зойка. Она поняла, что задуманное дело свершилось. Барабаниха, торопясь домой, не заметила других следов на тропинке, а теперь, когда она пришла сюда второй раз, попробуй разберись. И пострекотав по-сорочьи с расстроенной кражей хозяйкой землянки, Королиха прямиком направилась к Колдамасовым поведать о случившемся, затем переметнулась к Напрасниковым. И полетела сплетня из уст в уста.
Не успел Валька поесть, как к Березиным постучали.
— Нюра, твоево Вальку председатель сельсовета вызыват, — прямо с порога торопливо выплеснула секретарша Клавка Колдамасова и, застеснявшись, залилась румянцем.
— Это за чем же, — остановила на ней тревожный взгляд Валькина мать, — чего такого он изделал?
— Не знаю, не сказывал, велел вызвать, вот я и прибежала.
Слова секретарши бросили Вальку в дрожь. Вот так, по вызову, в сельсовете ему бывать ещё не приходилось. И он стал перебирать в памяти последние события, но ничего такого, за что его могли вызвать, не находил. Все шло обычным чередом: ходил в школу, на рыбалку, помогал матери по хозяйству. Дома дел всегда хватало: воды принести, дров напилить да наколоть, снег почистить. А сейчас ещё прибавилось. На его плечи легла обязанность выхаживать телёнка.
Летом, в самую пору кормозаготовок, забрали в армию мужиков. Скот в колхозе остался на голодном пайке, начался падёж. Вот и решил председатель раздать тех телят, что уже не вставали, колхозникам. Знал, что все равно погибнут, поднять их нечем. А дома у каждого что-нибудь да найдётся. Вот теперь и приходится Вальке каждый день на скотник ходить, кормить выделенную им тёлочку. Сколько радости и надежд принесло в их семью это событие.
— Смотришь, сынок, и корову вырастим, — говорила мать, смахивая слезу, когда их Бандура встала на ноги.
Валька зашел в коридор сельсовета, потоптался с ноги на ногу у дверей и робко потянулся к ручке. Мысли о том, что за его сном стоит что-то нехорошее, не покидали его.
В сельсовете потрескивала печь, она топилась уже давно, хорошо прогрелась, и видно было, как от чугунной плиты струится горячий воздух. Возле этой пышущей жаром печи на широкой скамейке сидела Барабаниха. Коротенькая и толстая, да ещё закутанная в большую шаль, она казалась почти круглой и очень походила на кочан капусты.
— Ну, вот и явился — не запылился, — встретила она колючим взглядом Вальку.
— Ты, Катерина, не спеши бросаться в атаку, помолчи пока, сами во всем разберёмся, — одернул её председатель.
Не успел Валька прийти в себя после этого короткого обстрела, как в сельсовет впорхнула Королиха и совсем по-птичьи присела на краешек скамейки рядом с колобком-Барабанихой. Потом дверь отворилась спокойно и широко, и в её большой проём степенно вошел, пустив впереди себя клубы морозного воздуха, председатель колхоза Илья Петрович Бондаренко.
— По какому поводу, Кузьмич, людей собираешь?
— Да вот, ваша истопница Катерина Барабанова с жалобой обратилась, разобраться надо.
— И в чем же суть жалобы?
— Говорит, что вот тот молодой человек, что к косяку дверей прирос, спозаранку к ней в хату заглянул, да заодно и буханку хлеба прихватил.
— Кража, значит, а ведь я таких случаев в нашем селе с начала войны не припомню.
— Да не было их, что тут припоминать, — поддержал его председатель сельсовета.
— Раньше, значит, потрудней жилось, а не воровали. Сейчас картошкой, капустой, рыбой все обеспечены, паёк выкупать стали, что же это, Кузьмич, получается?
— Так и я понять ничего не могу.
Валька, услышав такое, не верил, что это о нём, что его обвиняют в воровстве. Его бросило в жар, он почувствовал, что весь покрывается таким обильным потом, что холодные струйки бегут по спине. Не зная, куда деться от охватившего его стыда, он ещё плотнее приник к стенке. Мысли его путались, он никак не мог понять, что происходит, как это можно обвинять его в краже, когда он ничего не брал, и откуда всё это началось и свалилось на его голову.
— Ну, что, Королёва, можешь подтвердить свои слова, действительно видела как мальчишка Березиных шел утром от Барабановой? — начал опрос председатель сельсовета.
— Конечно, видела, а чего бы я говорила, — прострекотала бойко Королёва.
— И в какое время это случилось?
— Не знаю точно, часов у меня нет, только что светать стало.
— А ты, Катерина, когда из дома ушла?
— Затемно ещё, рано я сегодня встала с квашней-то.
— А тебе чего не спалось? — обратился председатель к Вальке.
— На рыбалку ходил.
— И когда же ты ушел?
— Да темно ещё было, мы вместе с матерью пораньше пошли, я ей помогал из колодца воду доставать, у неё ведь рука больная, сами знаете.
— Знаю, знаю, — согласно кивнул годовой председатель.
— И зря всё это, никакого хлеба я не брал.
— Ой, как складно врать научился, — вмешалась в разговор Королиха.
Председатель резким взмахом руки усадил её на место. Это ты, действительно, врешь не в меру, — подумал Валька, сердито взглянув на Королёву.
— А что ещё ты скажешь, Березин?
Вопросы, обращенные непосредственно к нему, прибавили Вальке смелости. Волнение немного улеглось, и он мог теперь спокойно говорить, вспоминая все события сегодняшнего утра.
— Да нас с матерью учитель видел, мы как раз мимо сельсовета проходили.
— А ну, Клавдея, слетай-ка к Петру Михайловичу, пока он уроки не начал.
Только умолкла скрипучая дверь, как её снова распахнули и заставили пропеть свою песню. В сельсовет зашел рыбинспектор. Появление его стало для Вальки такой нежелательной неожиданностью, что на него снова накатила горячая волна. О Черемшине говорили в селе разное. Одни, что он мужик с перчиком, крут больно, другие, что зря не обидит. Вальке сразу вспомнилось, как в прошлом году заставил он колхозных рыбаков переставить запор на другую протоку. Настоял на своём, хотя нелегко было убедить строптивого председателя колхоза. По протоке, где колхозники начали ставить запор, активно шла на нерест Сима, из-за неё и разгорелся спор.
Эта твёрдость в характере рыбинспектора и напугала Вальку. Начнут сейчас говорить, что он был на рыбалке, а ловить рыбу на нересте запрещено. Не мог понять ещё мальчишка, что у Черемшина свой взгляд на запрет. Закрой он полностью доступ к реке, и многие апачинцы не дожили бы до конца войны.
Летом и учитель брал марик и шел на речку, чтобы заготовить рыбы на зиму для своей семьи.
Как всегда торопливо, стремительно входит в сельсовет Петр Михайлович Теплов, здоровается со всеми и присаживается на свободный табурет,
— Мы пригласили вас, — обращается к нему председатель сельсовета, — чтобы вы помогли нам разобраться в одной ситуации.
— Давай, Кузьмич, ближе к делу, времени в обрез.
— Да я далеко и не ухожу. Вот парнишку Березиных обвиняют в том, что он украл хлеб у Барабановой. А он говорит, что вы видели его утром. Когда это случилось, в какое время?
— Правильно он говорит, видел вместе с матерью, и было это довольно рано, ещё затемно. Забота меня подняла спозаранку: уборщицу грипп свалил, самому пришлось печи растапливать в школе. И вот ещё что я хочу сказать, парень-то не такой, чтобы мог взять чужое.
— Верно, я говорю, Валентин, или нет?
— Конечно, Петр Михайлович, как можно, с голоду помирать буду, да не возьму.
Валька сказал это с такой болью в голосе, так страстно, что на минуту воцарилась тишина, и все взоры были обращены в его сторону. А он стоят весь залитый румянцем, не отводя глаз.
— Кстати, — продолжил разговор Теплов, — ни в конторе колхоза, ни в сельсовете ещё никого не было, печи не топились.
— А ведь я тоже видел Березиных. — присоединился к обсуждению Черемшин, — сама с ведрами, а парень с санками с горы к колодцу спускались. Когда же подходил к сельсовету, и Барабанову встретил, она следом за ними шла.
Услышав это, бойкая Королева как-то враз сникла, съёжилась, как цветы в дождь. Она никак не хотела верить такому стечению фактов, ей казалось, что такого никак не могло быть, и, конечно же, не вписывалось в её план. Он теперь рушился, как кирпичная кладка, не скреплённая раствором. И уже ничего нельзя было сделать, ничего нельзя было поправить.
Бондаренко пристальным взглядом смерил её, отчего у Королевой, больно кольнуло сердце, она ещё больше сжалась, втянула голову, будто спряталась под панцирь, стараясь огородить себя от колючих взглядов.
— Парня-то отпусти, Кузьмич, пусть в школу собирается, а мы тут поговорим.
Валька, обрадованный таким поворотом дела, как только разрешили, юркнул за дверь быстрее горностая.
— Как же это получается. Королёва? — начал Бондаренко, — хлеб украл тот, кто никак не мог этого сделать, его даже в селе в этот час не было. Ну, и фантазия у тебя. Не кажется ли тебе, что ты сама себя перехитрила?
Королёва белая, как мел, молчала, не зная, куда спрятать свои суетливые руки.
— У меня, Кузьмич, такое предложение. Если хлеб ещё цел, то пусть вернёт его хозяйке, если нет, то вернет позже, а за всю эту заварушку следует её оштрафовать.
— Верну, — всхлипнула Королёва.
Удивленная таким исходом, вместе с ней уронила слезу и Катерина Барабанова,
Дело тем и закончилось. Хлеб вернулся к хозяйке, в исполком был уплачен штраф, бабы, посудачив об этой истории, вскоре забыли о ней, но прозвище Фантазия прочно приклеилось к Зойке и много лет напоминало об украденном каравае.
 

.
 
Rambler's Top100